Если бы моя горечь была сладкой. Если бы моя грязь была чистой. Если бы моя продажность была неприступной. Ах, если бы...
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:00 

Жалкий мой, немощный, усталый разум желает говорить.
Хотя бы здесь. Все, то мне осталось, - это говорить, лепетать грустным дитятей, наблюдать течение из одного в другой смутных образов, уже несвязных, больных, до мозга костного прокуренных, наркотических.
Опустошенность. Слова, слова, слова...

20:08 

Я считаю время по выкуренным сигаретам. Его, кажется, слишком много... Слишком много опустошенности и сиротства, слишком много боли и истерики, слишком много всего того, что я не могу изменить... Я обычный человек. Почему я не могу жить так, как все?.. Почему я не могу радоваться?.. Почему не умею быть любимым?.. Я так хочу быть счастливым. Почему же меня будто медленно расчленяют?..
Отличное начало. Кажется, пора заканчивать...

15:39 

Тихо плывет день за днем
это течение неизменно
ни дна
ни горизонта
впереди
меня давно уже никто не ждет
шаг за шагом
это пустое море
умирающее от обезвоживания
я глотаю колеса
и забываюсь
но это неважно
впрочем
ведь я знаю
о, я давно уже знаю
что будущее стерто
во всех измерениях
пространства и времени
и есть только эти дни
и есть только эти ночи
мои
которые никогда
и никому
не будут нужны
это самое страшное слово -
н и к о г д а.

11:06 

Фрагменты из описания персонажа, которого я создала для виртуальной игры c милым моим Машинистом. Оказывается, я еще не окончательно разучилась писать...

Двенадцатилетний Льюис часто уходит из своего скучного дома в пригороде, от двух людей, не любящих друг друга, и которых он не любит тоже, к старому дому с запущенным садом. Может быть, там кто-нибудь живет, а может быть, и нет. Мальчик бродит по саду допоздна, там же и делая свои уроки, ведь учится он на дому, так как у него слабое сердечко. Родителям, в общем-то, все равно, где он пропадает, они не замечают эту тихую тень. Льюис, гуляя по саду, представляет себя маленьким эльфом из трилогии Колец, которого заколдовал злой маг, и он обречен каждый день приходить сюда и кормить своей кровью засохшую розу, в которой ютится дух колдуна, до лучших его времен. Мальчишка принимает причудливые растения и искореженные деревья за плененные души, одной из которых он станет однажды, когда отдаст всю свою кровь по капельке до конца.

Он дичится взрослых и не играет со сверстниками, полностью погруженный в свои фантасмагории. Он странный, отчужденный и молчаливый. Он несчастен, ведь даже мечты не могут дать ему радости.
У Льюиса крупные карие глаза с едва различимым отливом в красный, чуть припухлые детские щеки без румянца, птичий нос и синеватые губы. Худое, тонкое тело. Он среднего роста.

09:53 

Что сформировало меня такой, какой я стала?.. Что сделало меня нравственным уродом, жалкой мазохисточкой, упивающейся собственными страданиями и не любящей никого, кроме себя?.. Что седлало меня настолько ранимой, что тоненькая кожа моей души не может выдержать ни единого удара плетью, что сделало меня настолько чувствительной, что я не могу отдать свое тепло другим?.. Определенно, жестокость людская сыграла свою роль, но в большей степени виновна в том я сама.
Мы сами делаем нашу жизнь такою, какова она есть.

07:01 

Что мы называем сном, что - реальностью?.. Я не знаю, уже не знаю, в моем сознании их законы тесно переплетены между собою. Я не помню, что слышала, говорила, думала, видела наяву, что - в забытьи, я меж двух миров, беспомощно замираю на грани, в тщетной попытке опознать улики, безумный свидетель, но уже не отличаю одно от другого, в мучительной рефлексии, заблудившийся ребенок, у которого нет хлебных крошек, который один. Всегда один.

11:02 

Я лежу, лежу на постели, холодненькая, мертвая почти, сиреневый трупик, кокаинеточка. Я вспоминаю, вспоминаю свое несчастливое детство, дядюшку-наркома, бабушку-самоубийцу, нервозность свою, припадки истерического смеха, издевательства, насмешки, православную гимназию, религиозность, страх, латынь, ремень, синяки на тощем теле крики...
И, кажется, начинаю понимать свое нынешнее, где лишь лабиринты подворотен, грязь и дым.

19:18 

В серых запутанных лабиринтах моего сознаньица впервые за долгое время пошел дождь, светлое струй мельканье, перестукивание, шелест, и я словно очищаюсь от всей этой грязи, что лежит пластами во мне, забивая все щели, все выходы, - освобождение, маятник вечности чуть качнулся в сторону смутнейшей из надежд... И я притворяюсь, что не знаю о том, что иллюзия этот дождь, и ароматный влажный воздух, и нежные переливы...

11:17 

Мое дыхание слабое, поверхностное, частое. Вдох, выдох, еще вдох, словно маятник, словно я хочу вдохнуть глубже, но здесь нет воздуха, здесь только безвоздушное пространство, мое горло обвивает плющ, сжимает, сдавливает, и я понимаю, что это конец, конец моего музыкального времени, столь милостивого ко мне когда-то, что наступает вакуумная пора, и я падаю, падаю, падаю вниз, а мир рушится, словно непрочные декорации, рассыпается мириадами осколков, вонзающихся в мое слабое тело, в пустоте...

12:30 

Мои грубой формы руки
в ужин
сто лет
ледяные
нет
не нужно плакать над ними
как в старых романсах
я сама закрою ими лицо
как в лихорадке дрожа
нет
я не плачу
о, что вы
я так далеко
но это лишь расстояние
ведь и далекие звезды
в пустоте
так тихо мерцают
так близко
так тихо
так близко...

13:05 

Так вот, эти самые руки выводят punctum contra punctum двухголосный на пожелтевших клавишах старого фортепиано, в тщетных попытках создать нечто независимо синтезированное, но копия, снятая с копии, снятой с копии...
Не позволяет моя начитанность, наигранность, надуманность, филигранность фальшивки сочинительствовать, сотворять иное, внемирное, межпространственное. Замираю в паузах слов, нот, ритма, не в силах дать большего, дать надежду.

17:09 

В измятой постели
дрожа от холода
я улетаю
в космос.
В прозрачный холодный космос
с запахом лимфы, бесцветной
как моя кожа
тонкая
млечный путь
голубоватых вен.
Я раскидываю руки
в попытке обнять мирозданье
в счастливо-легком порыве
моего невесомого тела
тяжко прикованного к постели
без сил встать.
Осознавая,
вновь сжимаюсь в комок.
Эти осенние листья
уносят сердце мое
которому ставят врачи
миокардиодистрофия -
диагноз,
что
впрочем
неважно, ведь
я замираю
уже без сердца.
Лишь субтильное бледное тело
колышут космические волны
унося вдаль
вглубь
и мне уже
не больно.

12:02 

Горло пережато точно грязными руками, отвратной вонючей материей залеплен рот, ни вырваться, ни вскрикнуть, ни вздохнуть. То, что прежде окружало меня, встало глухой стеной, мразливо бормочущей, шевелящейся, переползающей, давящей, раззявило пасть, норовя пожрать, поглотить, сделать частью себя.
Рубеж в размере суток, пережить, переждать, затаившись, закрыв лицо руками, помнить, что спасут меня, пускай и ненадолго лишь, увезут далеко отсюда, где мы будем вместе, вместе... Несколько дней, чудные дни. Затем же... Неужто снова.
Мы одни в этом мире.

16:11 

" Рассказывают, что Нерваль, прежде чем повеситься, блуждал по улицам, - но блуждания уже и были для него смертью, смертельными плутаниями, которым нужно было положить конец, где-то остановившись. Отсюда - наваждение упорно повторяющихся попыток к самоубийству. Человек, по неловкости промахнувшийся и миновавший свою смерть, напоминает привидение, являющееся лишь затем, чтобы по-прежнему стремиться к исчезновению; ему остается только вновь и вновь убивать себя. В такой повторяемости есть какое-то легкомыслие вечности и тяжеловесность воображаемого. "

Итак, вторая моя попытка также не увенчалась успехом, не удалось мне сделать тот маленький шаг, что привел бы меня от угасающих блужданий к некоему условному завершению, где уж нет границ и препятствий, а, возможно, где только лишь они и имеют место быть в своем призрачном отражении изменчивого лика Вечности.
Осмыслить, что же теперь?.. О, то вышло само собой, непреложный обет, мною данный, прирос к моему сердцу вкупе с соединенным с ним видением, чьи нежные руки вернули меня к некоему подобию жизни, что я еще способна вести. Покачиваясь на уродливо-тонком стебле, я ощущаю палитру красок, наполненную не одной лишь серостью, но и тонами жизни, пульсирующей, такой еще хрупкой... Стебель оплел тонкопалые руки, и полуувядший бутон заглянул в светоч глаз.
Блуждания... Они еще ждут меня впереди, я чувствую их, как туман, что все не отступится от меня. Но... Пусть это будет далеким, прошу... У кого?.. Пускай Вы останетесь со мною еще на миг, где остановится время...

20:52 

Слова, нитроглицериновые потоки, разъели, разрушили непрочное равновесие. О, пускай мне будет больно, так, как сейчас, маленькое чудище, доисторическое, чешуйчатое и склизско-теплое, разрывает грудную клетку, теснится в горле, топчется, исторгая вкупе со зловонным дыханием хриплые крики-стоны, более походящие на едва различимый шепот умирающего.
Слова-то мои. Выблевала я их в отчаянной попытке разрушить цепь боли, но она уже завязалась слишком крепко, с моей стороны идут один за другим импульсы, причиняя страдания тому, кого я более всего желала бы от них уберечь.
Сейчас я кричу.
Несмотря ни на что, несмотря на мою чудовищную тягу к саморазрушению, к разрушению всего вокруг, нитроглицериновая девочка этакая, я изменю, я разрушу замкнутый круг, я даю клятву, каковую не переборет ни один умноженный всекратно кайф.

Простите меня. Я люблю Вас. Не потому, что от него светло. А потому, что с ним не надо света.

13:09 

Только сон, только сон
но границы стерты
и город пустой
повернулся лицом нечетким
в нем блуждая
теряя и вновь обретая
навеки вдвоем
два вечных ребенка
печальных и тонких
ищут свой дом.

13:56 

Это отражения с лицами мертвых детей, шепоты и крики, это так больно, что я захлебываюсь от внутреннего крика, это содранная кожа, это исколотое спицами сердце, это моя лебединая песнь.

21:21 

Слепое
немое
глухое отчаянье
как сеанс спиритизма
страдания
плеск
во мне
неоновой улицы
блеск
вовне
и я плетусь
как собака уличная
усталая
грязная
не обернусь.

09:32 

Я думаю о том, как я буду умирать. Это случится тогда, когда я провожу своих родителей в вечность, которую они заслужили. Что же останется мне?.. Сперва - маленький отрезок машинального существования, болезнь, алкоголь, нищета, сладкие улыбки дурмана, одиночество. Затем - же смерть, впрочем, должно быть, я не умру, ведь для того сначала надо жить, а я лишь существую, тяну лямку, серость, усталость, подобно чахлому цветку подземелья. Я просто тихо сотрусь, как неудавшийся рисунок, неоконченный черновик, дитя с глазами пустыми, как сумеречное небо, затянутое волнистой мглой...

11:33 

Я иду по улице, вернее, скольжу, перед глазами проволочный космос, маленький механизм, острые шестеренки, оборванные ленточки, бесцветица, беспросветица. Со стороны: тонкое длинное существо, анемичная девочка со стриженной головой, чуть покачивается, почти неразличимо шевелит губами, все обыкновенно, все хорошо, самовнушение, слиться с толпой.
Я скольжу по асфальту, думаю, думаю, мысли тоже скользкие, странно прозрачные, чуть теплые, - ассоциативный ряд сумасшедшего. Я и вправду такая, какая уж есть, не правда ли?..
Усталость, головокружение, подкашивающиеся ноги... И кому я нужна, вся такая субтильненькая, с душою-пустышкой, маленькая девочка, не пишу прозу, лишь верлибр, лишь воображаемое, нет реализму, чистое искусство, чистая грязь.
Так вот, скольжу, люди не оборачиваются, взгляд посторонний соскальзывает с острых контуров, пусть даже в зимнем пальто, ведь сейчас зима, холод пронзительный, серое небо, тусклая гамма. Прихожу домой, закуриваю, облака дыма, такие же серые, как и запутанные коридоры моего сознания, словесная форма проституции, готова отдаться по первой просьбе, экзистенциально так, платонически, так же словесно, как все в моей жизни, как и в моей жизни, как и в моей жизни.
Молчу, все молчу, хрупкая утроба пуста много дней, нет сил произносить слова, все просто, божественная, убогая, отвратительная жизнь.
Только вот нет ее в пустоте.

Виртуальный театр утоления боли

главная