Если бы моя горечь была сладкой. Если бы моя грязь была чистой. Если бы моя продажность была неприступной. Ах, если бы...
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:00 

Жалкий мой, немощный, усталый разум желает говорить.
Хотя бы здесь. Все, то мне осталось, - это говорить, лепетать грустным дитятей, наблюдать течение из одного в другой смутных образов, уже несвязных, больных, до мозга костного прокуренных, наркотических.
Опустошенность. Слова, слова, слова...

11:33 

Я иду по улице, вернее, скольжу, перед глазами проволочный космос, маленький механизм, острые шестеренки, оборванные ленточки, бесцветица, беспросветица. Со стороны: тонкое длинное существо, анемичная девочка со стриженной головой, чуть покачивается, почти неразличимо шевелит губами, все обыкновенно, все хорошо, самовнушение, слиться с толпой.
Я скольжу по асфальту, думаю, думаю, мысли тоже скользкие, странно прозрачные, чуть теплые, - ассоциативный ряд сумасшедшего. Я и вправду такая, какая уж есть, не правда ли?..
Усталость, головокружение, подкашивающиеся ноги... И кому я нужна, вся такая субтильненькая, с душою-пустышкой, маленькая девочка, не пишу прозу, лишь верлибр, лишь воображаемое, нет реализму, чистое искусство, чистая грязь.
Так вот, скольжу, люди не оборачиваются, взгляд посторонний соскальзывает с острых контуров, пусть даже в зимнем пальто, ведь сейчас зима, холод пронзительный, серое небо, тусклая гамма. Прихожу домой, закуриваю, облака дыма, такие же серые, как и запутанные коридоры моего сознания, словесная форма проституции, готова отдаться по первой просьбе, экзистенциально так, платонически, так же словесно, как все в моей жизни, как и в моей жизни, как и в моей жизни.
Молчу, все молчу, хрупкая утроба пуста много дней, нет сил произносить слова, все просто, божественная, убогая, отвратительная жизнь.
Только вот нет ее в пустоте.

12:30 

Мои грубой формы руки
в ужин
сто лет
ледяные
нет
не нужно плакать над ними
как в старых романсах
я сама закрою ими лицо
как в лихорадке дрожа
нет
я не плачу
о, что вы
я так далеко
но это лишь расстояние
ведь и далекие звезды
в пустоте
так тихо мерцают
так близко
так тихо
так близко...

13:05 

Так вот, эти самые руки выводят punctum contra punctum двухголосный на пожелтевших клавишах старого фортепиано, в тщетных попытках создать нечто независимо синтезированное, но копия, снятая с копии, снятой с копии...
Не позволяет моя начитанность, наигранность, надуманность, филигранность фальшивки сочинительствовать, сотворять иное, внемирное, межпространственное. Замираю в паузах слов, нот, ритма, не в силах дать большего, дать надежду.

04:24 

Страх, отвратительный, липкий, сжимает мое слабо трепыхающееся сердечко своими холодными пальцами, судороги, призрачный калейдоскоп мертвых лиц, льдистых прикосновений, шепотов и криков, маятник отчаяния моего бездушного.

09:32 

Я думаю о том, как я буду умирать. Это случится тогда, когда я провожу своих родителей в вечность, которую они заслужили. Что же останется мне?.. Сперва - маленький отрезок машинального существования, болезнь, алкоголь, нищета, сладкие улыбки дурмана, одиночество. Затем - же смерть, впрочем, должно быть, я не умру, ведь для того сначала надо жить, а я лишь существую, тяну лямку, серость, усталость, подобно чахлому цветку подземелья. Я просто тихо сотрусь, как неудавшийся рисунок, неоконченный черновик, дитя с глазами пустыми, как сумеречное небо, затянутое волнистой мглой...

11:17 

Мое дыхание слабое, поверхностное, частое. Вдох, выдох, еще вдох, словно маятник, словно я хочу вдохнуть глубже, но здесь нет воздуха, здесь только безвоздушное пространство, мое горло обвивает плющ, сжимает, сдавливает, и я понимаю, что это конец, конец моего музыкального времени, столь милостивого ко мне когда-то, что наступает вакуумная пора, и я падаю, падаю, падаю вниз, а мир рушится, словно непрочные декорации, рассыпается мириадами осколков, вонзающихся в мое слабое тело, в пустоте...

19:18 

В серых запутанных лабиринтах моего сознаньица впервые за долгое время пошел дождь, светлое струй мельканье, перестукивание, шелест, и я словно очищаюсь от всей этой грязи, что лежит пластами во мне, забивая все щели, все выходы, - освобождение, маятник вечности чуть качнулся в сторону смутнейшей из надежд... И я притворяюсь, что не знаю о том, что иллюзия этот дождь, и ароматный влажный воздух, и нежные переливы...

11:02 

Я лежу, лежу на постели, холодненькая, мертвая почти, сиреневый трупик, кокаинеточка. Я вспоминаю, вспоминаю свое несчастливое детство, дядюшку-наркома, бабушку-самоубийцу, нервозность свою, припадки истерического смеха, издевательства, насмешки, православную гимназию, религиозность, страх, латынь, ремень, синяки на тощем теле крики...
И, кажется, начинаю понимать свое нынешнее, где лишь лабиринты подворотен, грязь и дым.

21:21 

Слепое
немое
глухое отчаянье
как сеанс спиритизма
страдания
плеск
во мне
неоновой улицы
блеск
вовне
и я плетусь
как собака уличная
усталая
грязная
не обернусь.

07:01 

Что мы называем сном, что - реальностью?.. Я не знаю, уже не знаю, в моем сознании их законы тесно переплетены между собою. Я не помню, что слышала, говорила, думала, видела наяву, что - в забытьи, я меж двух миров, беспомощно замираю на грани, в тщетной попытке опознать улики, безумный свидетель, но уже не отличаю одно от другого, в мучительной рефлексии, заблудившийся ребенок, у которого нет хлебных крошек, который один. Всегда один.

09:53 

Что сформировало меня такой, какой я стала?.. Что сделало меня нравственным уродом, жалкой мазохисточкой, упивающейся собственными страданиями и не любящей никого, кроме себя?.. Что седлало меня настолько ранимой, что тоненькая кожа моей души не может выдержать ни единого удара плетью, что сделало меня настолько чувствительной, что я не могу отдать свое тепло другим?.. Определенно, жестокость людская сыграла свою роль, но в большей степени виновна в том я сама.
Мы сами делаем нашу жизнь такою, какова она есть.

13:56 

Это отражения с лицами мертвых детей, шепоты и крики, это так больно, что я захлебываюсь от внутреннего крика, это содранная кожа, это исколотое спицами сердце, это моя лебединая песнь.

15:39 

Тихо плывет день за днем
это течение неизменно
ни дна
ни горизонта
впереди
меня давно уже никто не ждет
шаг за шагом
это пустое море
умирающее от обезвоживания
я глотаю колеса
и забываюсь
но это неважно
впрочем
ведь я знаю
о, я давно уже знаю
что будущее стерто
во всех измерениях
пространства и времени
и есть только эти дни
и есть только эти ночи
мои
которые никогда
и никому
не будут нужны
это самое страшное слово -
н и к о г д а.

11:06 

Фрагменты из описания персонажа, которого я создала для виртуальной игры c милым моим Машинистом. Оказывается, я еще не окончательно разучилась писать...

Двенадцатилетний Льюис часто уходит из своего скучного дома в пригороде, от двух людей, не любящих друг друга, и которых он не любит тоже, к старому дому с запущенным садом. Может быть, там кто-нибудь живет, а может быть, и нет. Мальчик бродит по саду допоздна, там же и делая свои уроки, ведь учится он на дому, так как у него слабое сердечко. Родителям, в общем-то, все равно, где он пропадает, они не замечают эту тихую тень. Льюис, гуляя по саду, представляет себя маленьким эльфом из трилогии Колец, которого заколдовал злой маг, и он обречен каждый день приходить сюда и кормить своей кровью засохшую розу, в которой ютится дух колдуна, до лучших его времен. Мальчишка принимает причудливые растения и искореженные деревья за плененные души, одной из которых он станет однажды, когда отдаст всю свою кровь по капельке до конца.

Он дичится взрослых и не играет со сверстниками, полностью погруженный в свои фантасмагории. Он странный, отчужденный и молчаливый. Он несчастен, ведь даже мечты не могут дать ему радости.
У Льюиса крупные карие глаза с едва различимым отливом в красный, чуть припухлые детские щеки без румянца, птичий нос и синеватые губы. Худое, тонкое тело. Он среднего роста.

13:09 

Только сон, только сон
но границы стерты
и город пустой
повернулся лицом нечетким
в нем блуждая
теряя и вновь обретая
навеки вдвоем
два вечных ребенка
печальных и тонких
ищут свой дом.

20:08 

Я считаю время по выкуренным сигаретам. Его, кажется, слишком много... Слишком много опустошенности и сиротства, слишком много боли и истерики, слишком много всего того, что я не могу изменить... Я обычный человек. Почему я не могу жить так, как все?.. Почему я не могу радоваться?.. Почему не умею быть любимым?.. Я так хочу быть счастливым. Почему же меня будто медленно расчленяют?..
Отличное начало. Кажется, пора заканчивать...

16:11 

" Рассказывают, что Нерваль, прежде чем повеситься, блуждал по улицам, - но блуждания уже и были для него смертью, смертельными плутаниями, которым нужно было положить конец, где-то остановившись. Отсюда - наваждение упорно повторяющихся попыток к самоубийству. Человек, по неловкости промахнувшийся и миновавший свою смерть, напоминает привидение, являющееся лишь затем, чтобы по-прежнему стремиться к исчезновению; ему остается только вновь и вновь убивать себя. В такой повторяемости есть какое-то легкомыслие вечности и тяжеловесность воображаемого. "

Итак, вторая моя попытка также не увенчалась успехом, не удалось мне сделать тот маленький шаг, что привел бы меня от угасающих блужданий к некоему условному завершению, где уж нет границ и препятствий, а, возможно, где только лишь они и имеют место быть в своем призрачном отражении изменчивого лика Вечности.
Осмыслить, что же теперь?.. О, то вышло само собой, непреложный обет, мною данный, прирос к моему сердцу вкупе с соединенным с ним видением, чьи нежные руки вернули меня к некоему подобию жизни, что я еще способна вести. Покачиваясь на уродливо-тонком стебле, я ощущаю палитру красок, наполненную не одной лишь серостью, но и тонами жизни, пульсирующей, такой еще хрупкой... Стебель оплел тонкопалые руки, и полуувядший бутон заглянул в светоч глаз.
Блуждания... Они еще ждут меня впереди, я чувствую их, как туман, что все не отступится от меня. Но... Пусть это будет далеким, прошу... У кого?.. Пускай Вы останетесь со мною еще на миг, где остановится время...

20:23 

Лежа рядом с ним подле умирающего костра, подле шепчущихся деревьев, слушая его голос, слова которого становились все бессмысленней с каждой минутой и оттого все более завораживающими, я чувствовала, как сердце мое переползает к гортани, с бешеной скоростью убыстряя ритм. И наклонились к нашим обнявшимся телам деревья, и призраки слили свои манящие шепоты с угрожающим шелестом листвы.
Продираясь сквозь ночь и душащий отсыревший мрак, он вел меня, влекомую в овраги и чащу, и это безумное бегство от будто бы развоплощения в трепещущей от жажды нас тьме будило во мне столь неистовый ужас и восторг, от которых хотелось прижаться к Отшельнику еще ближе, разделяя их с ним в некоем неистовом акте извращенного блаженства.

20:52 

Слова, нитроглицериновые потоки, разъели, разрушили непрочное равновесие. О, пускай мне будет больно, так, как сейчас, маленькое чудище, доисторическое, чешуйчатое и склизско-теплое, разрывает грудную клетку, теснится в горле, топчется, исторгая вкупе со зловонным дыханием хриплые крики-стоны, более походящие на едва различимый шепот умирающего.
Слова-то мои. Выблевала я их в отчаянной попытке разрушить цепь боли, но она уже завязалась слишком крепко, с моей стороны идут один за другим импульсы, причиняя страдания тому, кого я более всего желала бы от них уберечь.
Сейчас я кричу.
Несмотря ни на что, несмотря на мою чудовищную тягу к саморазрушению, к разрушению всего вокруг, нитроглицериновая девочка этакая, я изменю, я разрушу замкнутый круг, я даю клятву, каковую не переборет ни один умноженный всекратно кайф.

Простите меня. Я люблю Вас. Не потому, что от него светло. А потому, что с ним не надо света.

Виртуальный театр утоления боли

главная